limurk

Ничего толкового не могу написать… цепенею, дышу не в ладах, выливаюсь… дрожью морошковой в вязкое ожидание. Страшно до перехвата большим и указательным шеи, до несглатываемости мохеровых катышков… от выдёргивания швов из зарубцевавшейся ветоши жёванных судеб.

Не кутая, путая – не ноги, – джинсы в простыни, дёрганой шмоткой себя чувствую, съёжившись на полке, ворочаясь в исполосованном узеньком пространстве межпараллельного змея… вздрагивая от скрежета позвонков, от приглушённых теней и табака по соседству, от случайных разговоров о Питере, современной живописи, велосипедах, бахчисарайских гостиницах и горном туризме, чтобы отвлечься бессонницей, взбудораженная вибрирующими на плече месседжами.( Read more... )

Когда Касуми в мае всеми красками своего сиренево-чёрного мирка живописала Одессу, я поняла, что, если срываться с бельевой верёвки собственного балкона, так только туда. Марго со своим бойфрендом звала меня в Одессу на троицу… но я, не справившись с переживаниями по поводу затянувшейся аллергии и двусмысленностью ситуёвины, предпочла тогда старинные харьковские усадьбы.

Попутно я начала отчаянно тормошить Ха-а, чтобы ребята взяли меня на Днестр. Они взяли! Они меня иногда берут, несмотря на то, что я молчуха, негодящая спорщица и редкостный хандрюк.( Read more... )

Ты слепила молельный домик из гранёного бранью фирна.

Крыша сделана из оскомин красных яблок на дёснах мира.

На лодыжке – цепочка света, на запястье – кровавый галстук.

Ты входила в меня раздетой, чтобы заживо там остаться.

А белки превращались в белок и под веками колесили.

Мне молочный сдавался белым, как свобода сдаётся силе.

Перекроена раз за разом механическим разговором,

как на плаху, я шла на праздник – так добыча находит вора.

Ты под шепот шопениады рисовала глазастых кукол.

Как желание гасит надобность, разморили небесный купол

торопливое любопытство заглянуть за пределы смерти,

тяга спрыгнуть однажды с пирса, но собой времена измерить.

Я любовно сложу ладони на груди манекена жизни.

А шары на холсте бездонны, но в сортире закисли кисти.

Ты до рвоты глотала имя. Гнулись пальцы, как иглы вуду.

Робинзоны ходили мимо, принимая за судно – блюдо.

Я проснулась, наверно, поздно, как язык, развязала ставни.

Я увидела вечный остров… только остров необитаем!

Поездок и впечатлений накопилось пруд-пруди, а руки в жужу не доходят… хочется до озноба в желудке наверстать упущенное. Но все сотворённое кажется мёртвым… паче после ощутимого Фаулза.
 

Квартирник 25 февраля можно характеризовать разно, но ключевое наречие – душевненько. Воздушным вечер (о)казался благодаря отсутствию избыточного (пафоса, перетягивания одеял в рваньё, деструктивного бестолкового конфликта, замирания тягучего скукой времени – нужное подчеркнуть). Действу, на мой взгляд, недоставало театральности и свободы (чересчур очерченные границы светлой и просторной комнаты, хоть и несимметрично, но разделяли желаемое и действительное), но естественности было не занимать… Последним вечер Жени (http://vk.com/id5181095#/event35028421) выгодно отличался от других окололитературных мероприятий. Вот почему Петруша отметила его, как лучший из тех, что мы посетили с начала совместного харьковского бытия. А мне ужасно понравилась ванная – бассейн можно на пол водрузить!

Вначале Женя отказался от перерыва\фуршета в угоду полилогу – его можно понять, ради общения одного актёра со зрителями он и затеял квартирник. Но бутерброды так аппетитно искушали целомудренное чаепитие, что барышни (я в том числе) никак не смогли отказать себе в удовольствии тайком.

Поёт Евгений, сдается мне, лучше, чем читает… Его ребячливое самолюбование и про(и?)зрачный снобизм не лишены шарма, вероятно, поэтому квартирник превратился в… девичник. Даже появление ещё одного мужчины, принесшего коньяк (Самокиш не пришел, но коньяк на стол свалился), слабо способствовало разбавлению компании «милых дам».
  

Главное, глинтвейн БЫЛ. «Всем спасибо, я свободна» (с). А я вынашиваю крамольную и дивную мысль о безумном чаепитии в кукольном доме на воображаемой линии.

И жуткие красные носки ).
(Евгений написал тут http://gemelo.livejournal.com/148357.html#cutid1)

Настоящим мужчинам посвящается from v.irin on Vimeo.

М. посвящается

– И рот зашить!
– И каясь впопыхах,
рассчитывая бремя на прощение,
свой крест иллюзий не до воскрешения,
до прекращения подальше от греха,
сносить до дыр не по плечу мне, не по честности…
– Я в недостатке прямоты во лжи
над мутной жижей одинока.
– Тщетно – сиюминутной страстью дорожить?!
Исчёркать полотно бездарно маслицем тягучих слёз в прогорклый черновик?
Оригинал рассохшимся фломастером не сотворим на преданной любви…
– Отречена, слаба и беззависима, чужая в туго скомканной горсти запретных тел,
затравленная мыслями, в потугах беззаветно обрести…
И мир скоблит.
– Авоську и трусы
срывает вепрь изодранного неба.
Я на твоей звезде, конечно, не был.
Тебе мой поцелуй – укус осы,
привязанной к земле зыбучей леской.
Родная, ты – тюремщик. Дать – не взять.
Я сам застрял в протоптанной вселенной,
как в скважине замочной.
Мне назад
вернуться хочется в покой без предисловий
к баранам, козам, щам и овощам,
туда, где я прозрачен, скор и ловок,
совсем как вздор.
– На жизнь или на час?
Беречь – не рвать, хранить – не создавать.
– Весенних сумерек участливые тени
не проникают в душные застенки.
– Ты мечешь бисер, я мечу слова…

Впереди пять дней. Пять поздних пробуждений, медитативных завтраков, долгая прогулка с Хаашенькой по гомеопатическим аптекам в незнакомых центральных подворотнях и растрёпанным паркам левобережья с парами и ёжиками, брожение по Андреевскому в одиночестве, изнемогая от жары и негодуя от невозможности попасть… в колесо, в поисках певчего поля случайное и бесплатное проникновение в лавру с готовностью заплатить, чтобы найти выход, устраивание бессмысленных хождений мимо камышового кота в раздумьях о каштановом доме. ( Read more... )

Однажды ей приснился шутовской
колпак над иероглифом морщинок.
*
Её не в саван, а в стеклярус вшили.
Она мутнела бусиной фальшивой –
фисташковой.
Её растаскивали
на капельки, а попросту – на кой…

Она спала,
   кричала,
     веско,
       грамотно
выслушивая, принимала внутрь,
как анальгин, застойную луну
вприкуску с воздухом,
      на грамма два
едва ль умнея…
бежала в Нею
овсянкой. Ею
обременяли брешь, как сырость бренный мир
обременяет, – ей казалось так.
Позвякивал бубенчиком колпак.
Блуждающими светлячками – не людьми –
изнашивались чувства, как шелка,
от одного рывка.

Она надеялась, качаясь без конца
на хрупком подоконнике без веры
в заведомо дождливую венеру,
в избыточность любимого лица.
*
Зачем ей бог замыленной верёвкой
спаси… сомнительных бессмертий вопреки?
А клятва имени – удавка ли, уловка ли
стянуть её мизинцы и виски    
в порыве хмуриться…
      А клоун созерцал
под тыквой месяца затейливый хеллоуин
зловеще-кукольных перипетий на склоне
холмистых сумерек. Она ждала отца
(в который? – в сотый раз захлёбываясь дымом)…
и в келью пряталась необходимо,
где по углам хранила песни –
одну о море на слоёных скалах,
и о руке, подхватывать готовой
за локоток, скользящий в невесомость,
другую – всю из разнопёрых если
от шерстяных носков и до скандала,
из василькового настоя,  
уюта, хохота и шторма…
*
Когда вселенная подделкой расписной
не складывалась в чёрно-белый рубик,
и вавилонами заветный свет изрублен
был,
    она жила забывчивостью вглубь
себя, как аутист среди прозрачных нот,
как призраки и присказки холодных губ
вдоль запотевших линз.
Она считала лис,
за красной нитью пятясь в зазеркалье.
В ладошке сумасшедшинка скакала
клубочком. И нетаковость храня,
бунтарка сквозь грозу, как в отражение,
шагала рысью вымокшей, огня
стыдясь просить, а вымол(в)ить не в силах,
пока упорство не гасила
бла-женственно
в умалишённость.
*
Как фрукт сушёный
терялось солнце в кармане нёба.
Она стегала, как одеяло,
навылет раны под виноватость.
Всё мало!
Ей навязали канатным стёбом
витиеватость…
Она сходила, как с мизансцены,
с рассудка в осень – в неё бросали
сухие ветки. Двойную цену
она платила на свалке
истлевших углей. Но сны в награду
побегом в август, где за запястья
так зацелуют, что должно сразу
принять за счастье
      паралалию…